am1975: (Default)
[personal profile] am1975
Глава 5

Через несколько дней после нашего с Зойкой разговора я решила позвонить Сафару. Зачем? Понятия не имею. Вот такой вот порыв. Объяснить его самой себе я так и не смогла и решила не заниматься самокопанием. Почему бы и нет, в конце концов? Мальчику будет приятно.
Уселась на террасе, налила себе бокал «Кьянти» — дети с Эриком как раз гостили у его мамы, и я была предоставлена сама себе. Набрала номер.

К трубке долго-долго никто не подходил, и наконец раздалось жизнерадостное «Hola´»! Я как-то растерялась. Не ожидала, что это чей-то чужой номер. А можно ли, говорю, поговорить с Сафаром?
В трубке затяжное молчание. Потом какие-то слова на неизвестном мне языке, и наконец неуверенное "Алё!".

— Привет, — говорю, — Сафар. Это Катя из Канады. Ты мне письмо прислал.
В ответ восторженный возглас.
— Ты? Ты получила мое письмо? Ты позвонила? Я не ждала совсем.
Опять он о себе в женском роде говорит. Ужасно забавно.
— А эта штука можно сделать громко?
— Какая штука? Кого громко сделать?
— Мобильная телефон! Чтобы мои ребята тоже слышали!
— Я не знаю, какой у тебя телефон и можно ли его включить на громкую связь. Потом ребятам расскажешь. Ну, как твои дела?

— Мои дела? Хорошо! Я уже много выучила испанский, и я буду автомехаником.
Говорит он намного лучше, чем пишет. То есть путает, конечно, времена, падежи, но, учитывая его возраст (думаю, он рос в то время, когда к русскому в Таджикистане уже относились без должного пиетета), вполне пристойно.

— Я учусь. У друга моего хозяина. Я учусь у него по машинам. Знаешь, я, когда ты ушла, пошла посмотреть, увидела, где вы живете. Там район такой красивый. Там дети бегали, дома такие огромные были, бассейны.
Такие дома дорого очень стоят. Здорово! Я тоже так хотела для своей семьи. Когда у меня будет семья. Для этого я решила выучить язык и получить профессию.

— Сафар, ты просто молодец! — Меня почему-то так тронул этот его бесхитростный рассказ, мотивировка, почему он решил получать профессию. Чуть не до слез... — И как идет учеба?
— Хорошо! Я уже понимаю испанский. И даже текст простой читать могу. Конечно, не так, как русский. Моя русский лучше намного. Но я занимаюсь сам. Только к вечеру устаю сильно. Но это не страшно. Я же молодой. Слушай, я не знала, что ты позвонишь! Я так рада! Я написала просто так, не знаю, почему, а ты позвонила!

— А как ты с другом хозяина занимаешься?
— Он мне показывает устройство машины, говорит на таджикском и объясняет имена на испанском. Я учу вечером имена. Заработаю побольше, сначала отцу и сестрам деньги соберу, чтобы хватало, а потом пойду учиться. Буду механиком. На испанском учиться буду!

— Сафар, — говорю, — а документы? Ты же, наверное, в стране не совсем легально?
Молчание. Грустное, очень громкое молчание. Я прямо почувствовала его напряжение.
— Друг хозяина обещала помочь с документами. Я знаю, многие делают. Мы все ждем документов. Знаешь же, моя друг. Замир. Биологом хочет быть. Он больше всех ждет документы. Я тоже жду. Хозяин очень доволен нами. Мы уже знаешь сколько построили! Приезжай летом, увидишь!
— Посмотрим. Получится — приеду.

Я зачем-то закурила. Глупость какая. Ведь неделю уже держусь, изо всех сил стараюсь бросить. Что-то он во мне перевернул, этот таджикский мальчик. Может, права Зойка, и это мои какие-то нереализованные эмоции? Непроговоренные желания?
Да нет же. Бред полный. Я и не помню толком, как он выглядит, Сафар этот. Хотя нет, помню... Даже не внешность. Запах помню. От него остро пахло потом. Мужским тяжелым потом.

— Я думаю, если документы будут... Если все получится... Я хочу машины чинить. Здесь. У меня такая мечта. Ой, как я рада, что ты позвонила!
И опять по новой. ...Я так рада, что ты позвонила. Я не ждала, а ты позвонила...
— Сафар, а назад не вернешься?
— Нет! В Москве гоняют, как будто мы не люди. Относятся как к животным. Скинхеды там еще везде. В Ленинграде еще хуже. Нет, я выучу испанский и буду чинить машины. Такая у меня мечта. Спасибо, что ты позвонила! Я совсем не ждала, не думала, просто захотела рассказать, что я придумала, а ты позвонила...
Я пожелала ему всего наилучшего и обещала позвонить еще.

Снова закурила. И что-то так хорошо на душе стало. Потому что вот такие вот простые незатейливые мечты маленького человека обязательно должны сбываться. Эрик бы непременно вспомнил Чехова. Я не Эрик, но почему-то мне очень дорог этот мальчик. Почему — пока не понимаю.

Глава 6

После того разговора я несколько месяцев ничего не слышала о Сафаре. Да и не до него было, честно говоря. Сначала Шанталь, катаясь на лошади, свалилась и сломала руку. Да не просто сломала, а со смещением. И нам делали операцию, и потом мы носили гипс и ходили на лечебную физкультуру, и на массаж, и еще на массу всевозможных процедур, призванных ускорить процесс заживления.

Ситуация с рукой привела к тому, что мы с Эриком разругались в пух и прах. Это же он — заядлый лошадник — уговорил Шанталь попробовать. И нет бы уроки взяли у тренера!

— Катя, неужели ты думаешь, что я не смогу обучить свою дочь выездке? — высокомерно заявил муж в ответ на мою просьбу пригласить профессионального преподавателя. — Уж в чем, в чем, а в педагогике я, наверное, разбираюсь лучше многих. И потом, настоящая леди должна уметь скакать на лошади.
— Эрик, но ты же отдал ее в клуб бальных танцев, вместо того чтобы самому демонстрировать ей тонкости венского вальса и румбы. И посмотри, какие она делает успехи. Да их пара занимает третье место в Монреале — и это всего за год занятий! Так чем же отличается конный спорт? Это намного более опасно, — попыталась я вразумить супруга. Как в воду глядела.

Но Эрик отличается совершенно невероятным упрямством и уж если в чем-то убежден, то сдвинуть его с мертвой точки практически невозможно.
— Шанталь — талантливый и очень органичный ребенок. И в ней есть эта русскость, размашистость, которой так недостает тебе. Пошто нам нанимать тренера? Душа моя, не изволь волноваться.

А и правда, пошто? Пошто, япона мама, Шанталь нужен тренер по конному спорту, если у нас есть специалист по скандинавской филологии и заядлый лошадник Эрик?

Когда Эрик использует подобную аргументацию с привлечением устаревших и давным-давно забытых лексических оборотов, я сразу теряюсь. У меня возникает ощущение, что я пытаюсь переубедить в чем-то Толстого.

Вот хожу я, простая русская баба Катька Соловьева, зачем-то прикидывающаяся доктором филологии с канадским паспортом мадам Лихтман, вокруг босого мужика в простой холщовой рубахе да с окладистой бородой, и нудно бубню. Левушка, надень лапти. Левушка, ногу наколешь. Лев Николаич, ты, чай, не слышишь меня? Левушка, не приведи господь, косой — да по босым ноженькам заденешь!

А Лев Николаевич — знай себе, наяривает. Вжик-вжик. Вжик-вжик. Раззудись, плечо. Размахнись, рука. Только борода по ветру развевается. И нет ему дела до Катьки Соловьевой. Не видит он ее с высоты своего величия.

Каждый раз, когда у нас возникают подобные мелкие стычки, щедро сдобренные старославянской литературной махоркой, мне хочется все бросить и уйти. Понятно, что конфликт не стоит выеденного яйца, но... Но... Что «но» — не знаю. И что мне не так, тоже не знаю. Скорее всего, это именно я не соответствую высоким ожиданиям супруга моего, Эрика. И это во мне нет русскости и размашистости души, поэтому я, настоящая «аидиш мама», хотя во мне нет ни капли еврейской крови, как наседка, оберегаю свою дочь. А это не есть правильно. Правильно — спросить у Эрика, ибо он точно знает, что и как.

Дальше все развивается по одному и тому же сценарию. Я накручиваю себя, выискиваю в муже несуществующие черты характера и даже тешу себя мыслями о том, что, возможно, пора что-то менять.
Потом, подумав хорошенько, конечно, отхожу и убеждаю себя, что у каждого свои особенности. Ну упрямый Эрик, что поделаешь? Ну любит он щеголять своей псевдорусскостью, и что с того? Как говорит Зойка, пока он не перешел на дегустацию «Столичной» с утра да под икорочку, все еще можно изменить.
К счастью, подобные конфликты возникают нечасто, и в перерывах между ними мы проживаем свои идеально выглаженные, накрахмаленные будни успешной научной четы с двумя очаровательными ангелоподобными детками, летними отпусками в Европе и зимними — в родной заснеженной Канаде.

— Сотни тысяч русских баб отдали бы руку за то, чтобы быть на твоем месте, — бесконечно внушает мне всезнайка-Зойка. — Да и не только русских. Ты что думаешь, он не найдет себе деваху, готовую смотреть ему в рот и подносить самолично сваренную брагу? Вон здесь сколько девиц из Украины. Оглянись, Катя. Глаза раскрой. Они приезжают сюда толпами, всеми правдами и неправдами.— Да и пусть приезжают, — вяло отмахиваюсь я, — мне-то какое до них дело?

— Пока никакого. А вот когда твой многомудрый седовласый красавец-русофил устанет от твоих взбрыков и обратит свой взгляд в сторону пышнотелых хорошеньких украиночек, тебе придется несладко. Брагу-то умеешь варить, мадам Лихтман? Ну, если понадобится демонстрировать лучшие свои качества.

— Зой, какая брага? Какие украиночки? Не лезь, а? Без тебя тошно.
Разговор этот состоялся у нас в больнице, где Шанталь делали достаточно серьезную операцию. Осколочный перелом — не шутки. Я, конечно же, не смогла настоять на своем. И Эрик поступил так, как считал нужным. То есть посадил совершенно неподготовленного ребенка на самую спокойную, по его мнению, лошадь, имеющуюся на конюшне.

Шанталь была в восторге. Какая одиннадцатилетняя девочка откажется от предложения прокатиться верхом, особено если тебя уговаривает собственный папа? Да и уговаривать особо не пришлось. Восторг длился минут пятнадцать. То самое время, пока Эрик вел коня под уздцы, а Шанталь, счастливо смеясь, болтала ногами в воздухе. Через некоторое время муж решил, что наш в высшей степени талантливый ребенок вполне может ехать самостоятельно.

— Давай несколько кружочков сама. Только так можно привыкнуть к лошади. И ничего не бойся, ты же боец! — скомандовал он. — Это как с автомобилем. Чтобы не бояться водить машину, нужно садиться и ехать. Других вариантов нет. Хочешь заниматься конным спортом? Привыкай быть один на один с лошадью.
— Конечно, я справлюсь!
Что еще может ответить одиннадцатилетний ребенок? Папа, я боюсь? Не уходи? Это значит расписаться в собственной слабости.
— Ну вот и отлично. А я пока принесу минералки.

Конечно, Эрик сделал это сознательно. Это не ошибка, не недосмотр. Это позиция. Причем его нельзя назвать плохим отцом. Просто мой муж считает, что человек все должен испытать на своей шкуре. И хорошее, и плохое.

Шанталь, гордая тем, что отец настолько в ней уверен, храбро кивнула.
— Не беспокойся, папа. Все будет в порядке. Принеси мне бутылочку без газа.
И Эрик — как он мог? Ну как? До сих пор не понимаю! — оставил девочку одну на манеже. Сначала все шло хорошо. Это Шанталь нам потом рассказывала. Она поймала ритм и чувствовала себя на лошади вполне комфортно. А потом ей захотелось увеличить темп. И она со всей силы зачем-то двинула коня сапогом в бок. И лошадь отреагировала, как умела.

Результат... Результат — это недели в гипсе, это пропущенные сезонные соревнования по бальным танцам (а о латине вообще можно надолго забыть, там руками двигать надо), это смещение всех планов, это дичайших конфликт с Эриком. И идиотский разговор с Зойкой.

— Что значит, какая брага? Рассказать тебе? У папы друг был, специалист по винам и вообще по алкогольным напиткам. Рассказывал так, что заслушаешься. — Зойку очень сложно смутить агрессией. Брак с алкоголиком сделал ее абсолютно морозоустойчивой в этом отношении. Хоть кол на голове теши. На нее можно орать, топать ногами и верещать, как поросенок на бойне — ей хоть бы что.

— Слушаешь меня? Брага очень разная бывает. Но в основе всегда ячмень и рожь. Вот, например, пермяки варят брагу из ржаной муки с малиной. А еще бывает овсяная брага. Ее готовят из распаренного смолотого овса. А еще, бывает, мед добавляют...

Я смотрю на Зойку во все глаза.
— Зой, ты издеваешься? Ребенку операцию делают. Неизвестно, что с рукой будет. Вообще непонятно, сможет ли она дальше танцевать. Да черт с ними, с танцами, а если двигательные функции будут нарушены? Какая брага, Зоя?!
— Такая, Катя, такая. Это я тебе просто пример привела. Под мужика подстраиваться надо, если хочешь, чтобы брак был долгим и сытым. Брак должен быть один. Ну, по возможности.
— Угу. Ты большой специалист в этом отношении.

Вот ведь зараза я, а? Не могу удержаться, чтоб не ущипнуть в ответ. Но уж очень она меня разозлила.
Здесь ребенок в таком состоянии, Эрик звонит каждые двадцать минут и требует отчета о ситуации — у него научная конференция, видите ли. Он Шанталь в приемный покой отвез, мне позвонил и рванул в университет. Добраться в клинику он сможет только к вечеру. Обещал приехать, как только закончится научная часть. Но там после конференции банкет всегда. И Эрик обязан присутствовать. Ничего, что тут дочь, по его вине попавшую в больницу, оперировать должны. У нас же наука на первом месте... Зла не хватает, честное слово!

Алекса кто-то должен забрать с шахмат и привезти домой, и как это все организовывать — понятия не имею. И тут Зойка с брагой.

— Да, так уж у меня сложилось, ничего не попишешь. Но этот, третий — последний. Стопроцентно. Потому что я стараюсь разделять интересы Пола и постоянно показывать ему, что меня привлекает его мир. Ты что думаешь, мне нужен этот его «Трабант»? Ты знаешь, сколько эта махина стоит? А сколько времени он проводит на всевозможных аукционах, выискивая нужные детали, знаешь? Не знаешь? То-то же. Я бы лучше, может, в Москву лишний раз слетала, родителей проведала, чем с ним по всякому захолустью кататься и рассматривать полусгнившие, отжившие свое колымаги. Но ему это важно, понимаешь?
— Понимаю, понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь. — Зойка в сердцах хлопает по подоконнику холеной ладошкой. На безымянном пальце красуется тонкое колечо с крошечным сапфиром. Подарок Пола, который она никогда не снимает. — Брак должен быть один. Всего остального может быть много... А муж — один и на всю жизнь. Если получается.

Закончив тираду, она невозмутимо потягивается, отработанным движением поправляет сбившуюся блузку на пышной груди. Проходящий мимо медбрат рефлекторно сглатывает и резко отводит глаза в сторону. Зойка довольно жмурится. О том, что она прежде всего женщина, а уж потом жена, подруга и профессиональный педагог, Зойка не забывает никогда.

Ей совершенно все равно, на ком оттачивать мастерство обольщения. Это может быть мусорщик из проезжающей мимо машины или врач дорогой клиники. Сантехник, пришедший заменить прокладки протекающего крана (во всем, что не касалось машин, Пол оказался на удивление безруким, даром что инженер) или парикмахер-гей. Профессор скандинавской филологии, непосредственный начальник Эрика, или партнер Пола по игре в теннис.

Зойка кокетничает не ради результата и Полу своему не изменяет.

Ее увлекает процесс. Пройти мимо группы мужчин так, чтобы трое из четверых открыто оглянулись, а четвертый сделал вид, что ищет кого-то глазами в противоположном конце коридора. И при этом сделать это непошло — без кабацкого вихляния бедрами и постреливания густо подведенными глазами. В течение пятнадцати минут убедить сотрудника дорожной полиции в том, что это место для парковки предназначалось исключительно ей, Зойке, и закреплено за ней практически при рождении — и ничего, что там стоит табличка «для инвалидов»... Зойка владеет этим искусством мастерски.

Понимаешь, как-то объясняла она мне, мы же тренируем тело. Занимаемся на тренажерах, плаваем в бассейне, не жрем на ночь, в конце концов. Мы хотим быть в хорошей физической форме. Так почему же при этом забываем о том, что нужно как можно дольше оставаться в форме «женской», в товарном виде, если хочешь? Этот навык нужно постоянно оттачивать. В браке он забывается, ржавеет, покрывается плесенью. А нам нужно всегда быть во всеоружии. Не то чтобы на всякий случай. Для себя прежде всего.

— Иди, вон доктор вышел, — легонько поддталкивает она меня в спину. Пожилой, усталый доктор с лицом, покрытым мелкими вмятинками от заживших прыщиков — ветрянку, наверное, в детстве тяжелую перенес — размашистым шагом направляется мне навстречу, на ходу протягивая руку.

— Не волнуйтесь, все прошло замечательно. Шанталь сейчас в операционном блоке. Она еще спит. Как только проснется, мы вас сразу позовем.
— Доктор, скажите, а?..
— Не волнуйтесь, все будет отлично. Извините, я тороплюсь. Мадлен, ответ на наш запрос пришел? Подготовь еще одну распечатку. Понадобится много крови, — не дав мне договорить, врач переключается на разговор с семенящей за ним медсестрой, в руках у которой — большой лист с повторяющимися наклейками. Кевин Маршалл. 12.04.1972. Кевин Маршалл. 12.04.72. Кевин Маршалл...

Что там такое приключилось с этим Маршаллом, что нужно много наклеек, и у доктора нет времени на Шанталь и ее руку? Чем он, Маршалл, важнее моей дочери? И где этот скандинавский филолог, муж мой, Эрик, черт бы его побрал? Обида захлестывает и накрывает с головой.

Я барахтаюсь в мутной воде собственных страданий, закусываю слезы губной помадой. Она с малиновым привкусом. С детства обожала малину. С детства, еще тогда, когда была такой, как Шанталь сейчас, у бабушки в деревне, на Псковщине...

Собирали малину каждый год. Мне на шею вешали полуторалитровую банку, обвязанную веревочкой, и отправляли в сад. Мы с подружкой... как же ее звали... Ксюня, кажется... за час набирали несколько таких банок. Исколотые в кровь пальцы, июльское полуденное пекло, распластавшийся перед входом в сени одноглазый кот Банька и дурманящий запах свежей малины... Бабушка с Ксюниной мамой потом пекли пироги. И с малиной, и с черникой, и с земляникой, которую собирали в лесу у озера лукошками. А мы таскали кусочки неостывшего, дымящегося еще теста и поливали огромные, неловко нарезанные куски пирога свежайшими деревенскими сливками.

И ведь действительно, мне было лет десять-одиннадцать тогда. Как Шанталь сейчас. Шанталь... Как она там, бедная моя девочка? Что с ней будет? И где была я, нерадивая мать-кукушка, когда моему дурному мужу пришла в голову эта безумная идея? Шанталь, только бы все обошлось.

— Кать, ты, по-моему, не в себе. Кать! Катя! Да очнись ты наконец. — Зойка трясет меня за плечо, одновременно вытирая текущие по щекам слезы. — Да что ж за человек такой! Чуть что — сразу рыдать. Гормоны, Катюха, все они, — она игриво подмигивает и достает из сумочки зеркало. — Глянь на себя, красотуля. Чего за истерика, а? С Шанталь все будет в порядке. Ну, подумаешь, гипс. До свадьбы заживет.
— Да, да, Зой. Извини. Чего-то я расклеилась совсем. Зой, как ты думаешь...

В этот момент откуда-то сбоку раздается такое знакомое, немножко гортанное «Кейт». И привычное «Катя». Я резко поворачиваюсь на голос. По боковому коридору к нам несется Эрик.

Вид у него — не ахти. Распахнутый замшевый пиджак орехового оттенка как-то сбился, скукожился. И свисает с одного плеча. Похудел он, что ли, с утра? Любимая водолазка цвета топленого молока тоже выглядит по-идиотски. Ворот почему-то закатан в три раза, как больничный бинт, и пятно какое-то на груди. И идеально начищенные обычно ботинки имеют весьма потрепанный вид — все в пыли, с прилипшими кое-где комками грязи.

«Где его носило? — мелькает в голове совершенно некстати. — Он же все это время якобы был в университете! Неужели соврал?»
Прежде чем я успеваю придумать для самой себя очередную страшную историю, Эрик резким движением прижимает меня к себе, утыкается носом в волосы, покрывает голову мелкими, звонкими поцелуями. Сопутствующая этому действу длинная фраза по-французски окончательно убеждает меня в том, что с Эриком что-то не так.

Мы не говорим по -французски, если у нас все хорошо. Французский — предвестник беды. Или ссоры. Или драмы. Для обыденного общения есть английский или русский. Так уж повелось в нашей семье.
Не отдавая себе отчета в том, что происходит, в ответ я инстинктивно начинаю поглаживать лицо мужа, пальцами рисую полукружья от переносицы — по бровям — и к вискам, потом зачем-то — резкими мазками от крыльев носа — к подбородку. Как слепая, проскальзывает дурацкая ассоциация. На ощупь ведь знаю каждый бугорок, каждую морщинку. От Эрика резко пахнет дорожной пылью, бензином и почему-то розмарином. Ненавижу розмарин. Меня начинает подташнивать.

Стоящая в трех шагах Зойка скептически наблюдает за этим порывом внезапно накрывшей нас нежности, но тактично помалкивает.
— Кейт, прости, дорогая, это я во всем виноват. Все из-за меня. Я как представил, что там с Шанталь... Кейт, я сбежал из университета, гнал сюда, по дороге влетел в ограждение на трассе. Но несильно, совсем несильно. Просто пока ждал полицию, пока составляли протокол… Там всего одна вмятина, на крыле. Ерунда... Несся сюда, к вам. Почему-то вдруг представил эту операцию, наркоз...
Вот, значит, откуда грязь на ботинках и сбившийся пиджак. Бедный мой муж, бедный мой Эрик.

— Кейт, с Шанталь все будет хорошо. Я звонил несколько раз, мне сказали...
Эрик жмется ко мне все сильнее, его начинает колотить.
— Это я, я во всем виноват, — твердит он как заведенный по-французски. — Всё мои амбиции. Кейт, как ты со мной живешь, как терпишь меня?

Я ничего не отвечаю, только крепче прижимаюсь к мужу. Неожиданно тело пронзает то самое, единственное ощущение, сиюминутный спазм, который ни с чем не спутаешь.
Бедный, бедный Эрик... Я ж еще полчаса назад его ненавидела. Да как ненавидела... Разорвать была готова за то, что он посадил Шанталь на лошадь. А теперь готова отдаться ему прямо здесь, в этом отделанном хрОмом стерильном больничном коридоре. И это несмотря на двенадцать прожитых совместно лет, на притупившиеся ощущения и накопившиеся обиды.

Он такой беззащитный сейчас, такой родной. Настоящий ученый, нелепый в некоторой своей неряшливости, трогательный до невозможности. Любимый мой муж, отец моих детей, энциклопедически образованный человек, прекрасный семьянин, отличный друг. Муж мой Эрик, а я ведь, оказывается, очень тебя люблю.

Хм, не знала даже. Или забыла. Только вот, только-только аж задыхалась от ненависти. И пожалуйста. Внезапно захотелось дикого, совсем не супружеского, не стесненного условностями секса. Животного, жесткого и — напоказ. Чтоб все видели. А не хотят, так пусть и не смотрят. Мне какое дело? Мой муж, в конце концов. Имею право. Господи, что ж меня так разносит в разные стороны, что происходит со мной?

— Так, господа влюбленные. — Зойка, видя, что мы плохо соображаем, наконец берет бразды правления в свои руки, — рыдать будете дома. Алекса кто забирать с шахмат будет? Решайте. Или мне поехать? А вы тогда оставайтесь оба здесь.
— Цое, если можно...

Эрик уже взял себя в руки и перешел на английский. Зойкин французский очень беден, и в быту она им практически не пользуется. Хотя, конечно, пока училась на воспитателя, подтянула язык до пристойного уровня. Все же Монреаль — столица франкоговорящей провинции. Но работает она в интернациональном детском садике, где все говорят по-английски, да и с Полом дома — тоже.

Когда речь заходит о французском, Зойка похабно улыбается и ничтоже сумняшеся заявляет всем желающим, что навыками «французской любви» она владеет блестяще, а во всех остальных сферах жизни этот язык ей пока не нужен. Если в этот момент где-то в поле зрения присутствует Пол, то одного взгляда на него бывает вполне достаточно, чтобы понять, что Зойка не врет. Она — мастер эпатажа, чего там говорить.

— Цое, выручишь, да? Мы с Кейт останемся здесь ждать пробуждения Шанталь.
Мой муж называет Зойку очень экзотично для нашего уха. Цое. Необычно и очень стильно, мне кажется. Зойке тоже нравится.
— Отлично. Тогда я оставляю вас здесь. Алекса завезу к себе, покормлю, так что не волнуйтесь. Вечерком заезжайте. Пока!

Зойка эффектным движением разворачивается на каблучках и почти бегом направляется к выходу. А мы так и остаемся стоять, обнявшись, в больничном коридоре — притихшие, опустошенные и на удивление счастливые. Через пятнадцать минут к нам вышла медсестра и сообщила, что Шанталь проснулась и чувствует себя хорошо. К ней можно пройти. Только бахилы наденьте.

Вот оно какое, оказывается, счастье, — кольнуло где-то внутри. Счастье в бахилах. Любимый муж, дочка, с которой все будет хорошо, маленький сын. Вот оно какое, счастье. А я и не знала.

Побыли мы у Шанталь совсем недолго — только убедились, что все нормально, и оставили отдыхать, пообещав приехать завтра с утра. Вышли, обнявшись, из больницы, по дороге к моей машине — машину Эрика после аварии отогнали в автомастерскую, и сюда он приехал на такси — что-то нежно щебетали друг другу на смеси русского и английского, хихикали и веселились, как подростки.

Дойдя до стоянки, вдруг начали неистово целоваться. Эрик, с утра небритый, колючий, исцарапал мне всю щеку. Но какой же это был кайф, боже мой! Он прикусил мне губу, я ойкнула, немного отстранилась, а потом зачем-то запустила пальцы за ремень его брюк, стыдливо закрыв руку полой пиджака. Провела вдоль резинки трусов, подушечками пальцев коснулась жестких волосков... Под рукой стало горячо, как от печки, шевельнулось. Пальцы непроизвольно сжались...

Убедилась, что все в порядке, все в норме. Функционирует. Приятно пощекотала женское самолюбие. Хочет, куда ж он денется. Хочет, еще как. А еще говорят, что сорок лет — это много. Врут, как обычно, сорок лет — самое то. Самый сок.

Не знаю, чем думала в этот момент. Стоянка общественная, люди вокруг. Эрик дернулся, посмотрел на меня затуманенным взглядом. «Поехали скорее домой», — шепнул побледневшими губами. И, одним движением выдернув мою руку, открыл дверцу машины и сел на пассажирское сиденье. А меня просто накрыло это дикое, острое ощущение счастья. С ребенком все хорошо, слава богу. Что еще надо? Сейчас приедем с Эриком домой и завалимся в постель. Нет, лучше пойдем под душ. Или в сад! И будем до одурения целоваться, пока никого нет дома. Как в самом начале нашего брака. Часами.
Сели в машину, поехали.

И по дороге поругались так, как, наверное, не ругались ни разу за все годы совместной жизни. Начала, конечно, я. Вдруг представила себе, что пока мы тут лижемся, там, в больничной палате лежит маленькая Шанталь. Ей больно, ей жарко, кожа под гипсом нестерпимо чешется и зудит. И виноват во всем этом Эрик и его идиотский апломб. Шанталь там страшно, одиноко. А мама с папой в этот момент...
И во всем виноват Эрик. Обвинила его в безответственности по отношению к ребенку, в черствости и равнодушии. Он сначала даже не понял, что вдруг переменилось, пытался было обороняться, объяснял, что чувствует себя виноватым, что понимает всю неправоту.

Но у меня началась форменная истерика. Я визжала, орала, обзывая его всеми известными мне мерзкими словами на ненавистном французском, один раз даже пнула локтем в ребро. И все это — за рулем, успевая вовремя тормозить и стартовать после изменения сигнала светофора. Как доехали до дома — не помню.

Дома Эрик, не говоря ни слова, поднялся наверх и заперся в кабинете. До вечера я его не видела. Я съездила к Зойке за Алексом, поболтала с Полом о его новой работе, попробовала великолепный утиный паштет его собственного приготовления, вернулась домой, а Эрик по-прежнему отсиживался наверху.
— Мама, а что, папа не спустится к чаю? Он что, плачет из-за Шанталь? Давай я объясню ему, что с ней все будет хорошо. Мне Зоя все рассказала.

Восьмилетний Алекс, копия Эрика — спокойный, уравновешенный, тихий и покладистый мальчик, — даже не верится, что это и мой сын — привык к тому, что в нашем доме все происходит по однажды заведенному расписанию.

Каждый вечер мы всей семьей пьем чай. С вареньем обязательно. И не беда, что в Монреале это называется джемом. У нас — варенье. И чай мы пьем из блюдец. То есть я-то — как обычно, из чашки. А вот Эрик любит иногда по-купечески, с самоваром, с сушками и баранками. Дворянское гнездо у нас. Хорошо хоть не всегда: по будням все же чайником пользуемся электрическим. А вот по выходным — самовар.

— Нет, солнышко, папа просто устал. Он сегодня, наверное, не будет пить чай. Давай я тебя уложу и почитаю книжку. Хочешь?

Алекс никогда не спорит и всегда со всем согласен. Солнечный, восхитительный ребенок с очаровательными тугими кудряшками и смешными заячьими зубками. Красавчиком будет, должно быть.
Почитать так почитать. Никаких проблем. Больше он вопросов не задавал. Хорошо, мамочка. А Шанталь обязательно поправится, ты не переживай.

Я уже уложила ребенка, убралась, полила цветы в саду. А Эрик все не спускался.

Не дождавшись его, я ушла спать. Следующие три дня мы пересекались только вечерами и практически не разговаривали. Эрик приходил с работы, ужинал в оглушающей тишине — даже любимую пластинку с записями Вертинского не ставил — и быстро поднимался наверх. Иногда забирал с собой Алекса, и они там часами во что-то играли, хохотали и шушукались. Меня он вообще не замечал. Нет меня, и все тут. В больницу к Шанталь ездили порознь. И только когда на четвертый день дочь наконец вернулась домой, у нас наступило перемирие. Как-то само сошло на нет. Но не забылось.
------------------------------------------
Книгу целиком можно купить на "Амазоне" как в бумажном так и в электронном виде

Profile

am1975: (Default)
am1975

2017

S M T W T F S

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 19th, 2017 11:44 am
Powered by Dreamwidth Studios