am1975: (Default)
[personal profile] am1975
ШЕЛКОПРЯД

Глава 1.

— Простите, как мне пройти к набережной? — я говорила очень медленно, четко произнося слова. Я учу испанский язык уже год и стараюсь практиковаться при всяком удобном случае. Мой испанский, без сомнения, божественно хорош, но, к сожалению, кроме меня мало кто об этом догадывается. Поэтому я всегда стараюсь облегчить людям задачу максимально — говорю громко, четко и с расстановкой. Обычно этого вполне хватает, чтобы вести иллюзорно-непринужденную беседу.

Но человек напротив, скорее всего, меня не понимал. Он был высок, смугл до черноты, с мощным торсом, покрытым бисеринками пота, и крупными, явно привыкшими к физическому труду руками. Из одежды на нем были только шорты и кроссовки.

Все происходило рядом со стройкой. Я шла-шла и, как обычно, заблудилась. А надобно сказать, что у меня проблемы с пространственной ориентацией. Если кому-то необходимо от меня избавиться, можно попросить меня три раза обернуться вокруг своей оси и быть спокойным. Я уже потерялась. Дальше необходим GPS. Сегодня у меня совершенно случайно не оказалось с собой навигатора. И даже телефона. Ибо шла я в ближайший магазин, находящийся в крошечной деревушке на острове Тенерифе. Их, магазинов, в деревеньке всего два. Но по дороге решила спуститься во-он по той тропинке, которая идет вдоль океана, а потом по грунтовке пройти еще чуток, а потом налево и чуть направо — там уже следующая деревня видна. Для меня это поход высшей категории сложности. Я заблудилась.

Мы прилетели позавчера, и сегодня я впервые решилась выйти куда-нибудь одна. Вышла. И теперь стояла напротив стройного смуглого парня и пыталась объясниться с ним хоть как-то.

Мужчина рассматривал меня улыбаясь и искренне старался вникнуть в мои речи. Или делал вид. Но тщетно. Не понимал. Рядом с ним стояла тачка с какими-то камнями, которую он, видимо, только что вывез из ворот недостроенной виллы и собирался куда-то сгрузить. А тут — я с идиотскими вопросами.

— Ну, понимаете, — попробовала я еще раз, — я живу здесь, совсем рядом. Вышла прогуляться. И заблудилась. Я понимаю, что нахожусь где-то в двух шагах, но вот куда идти...

— Не знаю, — мужчина повторял это уже в пятый раз, сочувственно разводя руками. При этом оглядывался, собираясь, видимо, кого-то позвать из-за ворот.

Я повторила все то же самое по-английски. Человек затряс головой. Не понимает. С французским даже и пытаться бесполезно. А больше я языков не знаю. В Монреале, где я живу, мне вполне хватает английского с французским. И все меня понимают. И никто пока не жаловался.

— Ну что я за идиот такой! Иди уж, зови кого-нибудь! — пробормотала я себе под нос по-русски.
— Я не идиот! Я плохо знаю испанский. Совсем не учила. Я недавно приехала, — заявил человек.
Я аж подпрыгнула. Это действительно русский язык. Подумаешь, говорит о себе в женском роде... У каждого свои недостатки, в конце концов.
— Ты говоришь по-русски? — Парень улыбнулся совершенно обезоруживающе. — Я тоже говоришь! Я из Таджикистана. Я — Сафар. Нас пятеро приехало.

Может, и соврал, конечно. Может, и не Сафар его зовут. Кто его знает, с какими документами он сюда попал. Рассказал, что их здесь — пятеро молодых парней , работающих на какого-то испанца, у которого есть друг, долгое время живший в Афганистане и понимающий таджикский.

— А как ты сюда вообще попал?
— Ну, это сложная история, — ответил он уклончиво, явно нехотя. — Я и в Москве на стройках поработал, и в Италии два года. Русские Сафой меня звали, но мне не нравится. Я ж не собака, да? Потом вот сюда приехал. На Тенерифе хорошо — волны, солнце. Кормят отлично. Работа нетяжелая. В Москве-то все время приходилось прятаться.

— А семья у тебя есть?
— Есть отец и три сестры. Замужем все. Там остались, дома. Племянников куча. А я вот на заработки подалась.
— Но как же ты здесь совсем без языка?!
— Так мы все время толпой ходим. Я же совсем мало здесь еще. Учу потихоньку. У нас есть парень, он говорит по-испански неплохо. И друг хозяина говорит по-таджикски. Нормально. Справляемся. Народ добрый здесь очень. Полиция тоже. Никогда не цепляется просто так. Вообще нравится мне здесь.

— А деньги -то платят?
— А то! Очень много платят. Я папе перевожу, и себе на жизнь хватает. Отлично!

В этот момент раздался окрик на незнакомом мне языке. Сафара, похоже, заждались. Из ворот вышел совсем молодой парнишка, что-то сказал на таджикском и напряженно посмотрел на меня.

— Нет, она русская! Отдыхает здесь! — ответил мой новый знакомец парню по-русски и, обернувшись, уже обращаясь ко мне, скороговоркой объяснил: — Это самый младший у нас, Замиром зовут. Работяга. Учиться здесь хочет потом. На биолога. Пора нам... А, смотри, значит, идти тебе надо так...
А потом Сафар совершенно доступно, в двух словах, описал мне дорогу домой.

Я попрощалась и пошла. Обернувшись, увидела, что ребята стоят с этой тачкой, улыбаются во весь рот и что-то оживленно обсуждают.

Глава 2

До встречи с Сафаром я имела весьма смутное представление о том, как именно живут люди на постсоветском пространстве и каким образом оказываются на заработках за границей. Это было где-то совсем за пределами моего понимания и вне поля зрения. Сама я уже пятнадцать лет живу в Канаде, преподаю русский и русскую литературу в университете. Мою историю можно изложить в десяти предложениях, и, наверное, даже этого будет много.

Когда-то, будучи студенткой-филологом, улетела на стажировку, да так и закрепилась. Защитила диссертацию по сравнительной славистике и осталась преподавать. Здесь же вышла замуж за канадца со швейцарскими корнями, коллегу — специалиста по скандинавской филологии. Купили дом, родили детей. Всё.

Моя жизнь размеренна и лениво-предсказуема, как кошка, получающая сухой корм три раза в день. По расписанию и без излишеств. У меня, Екатерины Соловьевой, в замужестве Кейт Лихтман, все хорошо. Все очень хорошо и вряд ли будет лучше. Потому что я прекрасно знаю, что будет завтра, послезавтра и через две недели, когда начнутся первые экзамены. Потом будет курс лекций по образам Достоевского. Затем конференция в Ванкувере. Предрождественская научная школа в Сан-Франциско — наш факультет всегда приглашают. Потом Рождество и каникулы. И дальше — год пошел на лето.

Дети растут — мальчик и девочка, все как мечталось, муж имеет хорошую репутацию в научных кругах. Дома чистенько и уютно, газоны подстрижены, индейка на Рождество. Два раза в год мы ездим в «далекие отпуска». Вот сейчас, например, Тенерифе. Канарские острова. Жизнь удалась.
У Кейт все хорошо. У Кейт все очень хорошо.
А тут Сафар. Таджик. Без тюбетейки и дыни. Но с отбойным молотком и голый по пояс.
Как из другого кино. Будто купила билет на разрекламированный блокбастер, но ошиблась дверью и попала в соседний кинозал. А там — арт-хаусная картина. Не очень понятная, странная, но от этого еще более притягательная.

По законам лубочного жанра у меня, успешной и мучительно скучной Кати-Кейт, утомившейся от предсказуемости и сытости канадской жизни, должен был приключиться стремительный и яркий роман с этим таджиком. С влажными простынями, с гортанными выкриками и желанием немедленно прекратить постылое существование с мужем-сухарем и выучить таджикский. Так было бы правильно, и, наверное, на этот сюжет можно было бы снять вполне успешный сериал. Серий на пятьдесят хватило бы.
Но ничего этого не произошло. Не потому, что Кейт хорошая и правильная. И не потому, что Кейт никогда не изменяет своему мужу. Нипочему. Не произошло, и все.

Через две недели, проведя карамельно-приторный отпуск на экзотическом острове, мы благополучно вернулись в Монреаль, и я думать забыла о человеке со странным именем Сафар. Собственно, думать забыла я о нем через три минуты после прощания. Даром что таджик.
А потом пришло письмо. В дешевеньком конвертике, усеянном какими-то масляными пятнами, с незнакомым обратным адресом. На обороте было нарисовано нечто, напоминающее не то сердечко, не то облачко, и надпись по-русски: «Кате». И три восклицательных знака. Повторяю прописью. Три.
Письмо завалилось между страничками журнала «Экономист». Эрик, муж мой, даром что филолог, без биржевых курсов чувствует себя, как разбитая радикулитом бабка без пояса из собачьей шерсти.

Эрик вытащил письмо, недоуменно покрутил в руках и отдал мне:
— Катя, по-моему, от кого-то из твоих бывших студентов? Но я не совсем уверен.
Это для студентов, коллег и друзей я — Кейт. А для Эрика я была и остаюсь Катей. Мы говорим дома по-русски — на этом настоял Эрик. Я даже не знаю, кто я для него. Катерина из «Грозы», которая луч света в темном царстве, или Катюша Маслова? А может быть, просто собирательный образ девушки Катюши, которая выходила на берег крутой?

Русский он выучил сам — в дополнение к шведскому и датскому, которыми занимается профессионально, по долгу службы. Выучил задолго до встречи со мной. Просто однажды влюбился в Татьяну Самойлову в фильме «Летят журавли». В Монреале проходила ретроспектива советских фильмов. И юный Эрик, увидев на экране инопланетное совершенно создание с удивительными глазами — вроде и на восточную женщину похожа, с пикантной раскосостью, а вроде и славянское что-то есть, посконное, — потерял голову.
Влюбился в экранный образ и почему-то вбил себе в голову, что должен выучить язык страны, где рождаются такие женщины. Учил-учил, читал классику и слушал русские песни, а потом встретил в коридорах университета меня и, наверное, решил, что это судьба.

Судьба плыла ему навстречу в строгом сиреневом костюме — специально покупала к защите диссертации, и с аккуратной длинной косой.
В косу была вплетена сиреневая ленточка. Уж не помню сейчас, кто мне подсказал эту идею, а может, увидела где, но только канадцы воспринимали это дело на ура, на улице шеи сворачивали. Ну не привыкли они, что по их вылизанным, чистеньким улицам ходят женщины с косами, в которые вплетены цветные ленточки.

Учитывая, что в остальном я обладала вполне заурядной внешностью — блондинистая, рослая, слегка курносая, худощавая и несколько мужеподобная, это было необычно. Это сейчас я приспособилась умело маскировать недостатки, подобрала правильную высоту каблука, приобрела некоторую женственность и научилась не обтягивать себя в тех местах, где не надо.
А тогда мучительно искала свой стиль. И эта шелковая ленточка в светло-русых волосах показалась мне чем-то очень оригинальным, эдаким опознавательным знаком, моим факсимиле. Как вышитая монограмма на изысканно благоухающем дамском платочке.

И я меняла эти ленточки в волосах, подбирая по цвету к одежде, то контрастно, то тон в тон, заплетая то одну косу, то две, то «корзиночку», то «баранки».
Эрик, увидев девушку с лентами, был покорен. Возможно, для полноты впечатления не хватало кокошника и расстегая, но, как говорится, «за неименим гербовой пишем на простой». Коса и ленточка сделали свое дело. Я же была покорена его галантностью, образованностью и любовью к русской литературе. Именно в такой последовательности.

Не могу сказать, что это была безумная любовь, но мы заинтересовались друг другом. Двенадцать лет уже прошло. Двое детей.

Эрик по-прежнему обожает косы, не забывает напоминать мне о том, как я была неправа, приняв решение остричь волосы после рождения второго ребенка, и до сих пор говорит со мной по-русски.
Язык у него величественный, с виньетками и бахромой — Эрик, ученый до мозга костей, к любой задаче подходил фундаментально. Поэтому по мере изучения лексики были если не прочитаны, то пролистаны Достоевский и Бунин, Тютчев и Лермонтов. Процентов сорок из прочитанного Эрик не понимает и до сих пор — на изучение нюансов просто не хватило времени, но тем не менее в его лексиконе присутствуют и «багрянец щек», и « очи долу», и старомодно-изысканное «почту за честь» в ответ на просьбу моей подруги Зои заглянуть на чашку чая в выходные.

— Кать, слышишь? Я говорю, письмо какое-то. Рукописное, насколько я могу судить. От мужчины. По-моему, из Испании отправлено. Не сочти за труд посмотреть, душа моя.
Ни тени любопытства на лице, ни облачка сомнения, ни щепотки подозрения. Ничего. Вежливый информационный обмен между двумя понимающими друг друга с полуслова супругами.
Душа моя... Не сочти за труд посмотреть. Три восклицательных знака для Кати и кривоватое облачко в духе раннего Шагала.

Мой муж патологически неревнив.
Сказала и сама задумалась. А бывают ли патологически неревнивые люди? Ревнивые до сумасшествия — сколько угодно. А вот наоборот... Не знаю. Как бы то ни было, если такое выражение существует в природе, то это наш случай.

Мой муж не индифферентен ко мне. Никак нет. Наверное, он даже где-то в глубине души страдает, и переживает, и испытывает сильные и яркие чувства. Правда, мне иногда кажется, что весь свой эмоциональный пыл он истратил на экранную богиню Самойлову, и с тех пор палитра его переживаний не пополнялась новыми эмоциями, так и застыв в ледниковом периоде конца пятидесятых.
Впрочем, это я брюзжу.

У нас с Эриком идеальная семья. Настолько идеальная, что иногда хочется наесться толченого стекла. Или поселить дома снежного барса, а потом выпустить его ночью из клетки и посмотреть, что из этого получится. Или поджечь почтовое отделение. Или взорвать банк. Почему именно банк? А почему бы, собственно, и нет? И чтоб об этом написали во всех газетах. И посмотреть на реакцию Эрика. Потому что невозможно быть идеальным двадцать четыре часа в сутки, из года в год, уже двенадцать лет. Идеальным, любящим, лощеным, отличным семьянином Эриком.

— Тебе неинтересно, от кого оно? — Я знаю ответ на свой вопрос. Но ведь у каждой игры есть правила. Сейчас мой ход.
— Не считаю для себя возможным интересоваться содержанием личной переписки, — холодно сообщает мой муж, резким соколиным движением откидывая со лба седую прядь волос.

Серебристая полоска шириной в пол-ладони появилась у него в прошлом году, без всяких причин, буквально за ночь. Накануне еще не было, и голова была цвета тяжелых бархатных портьер в провинциальном театре — темного, с искринкой на солнышке, и вдруг однотонную черноту словно ледокол расколола благородная седина.

Моя подруга Зойка считает, что так не бывает, и дело исключительно в моей нечуткости и невнимательности. Любящая жена наверняка заметила бы, что с мужем что-то не так. А я вот — не такая. До сих пор не знаю причины, но облик Эрика с того момента приобрел что-то королевское, портретно-изысканное. Худощавая, даже сухопарая фигура, тонкие нервные пальцы, неизменная водолазка под замшевый пиджак — двенадцать водолазок и девять пиджаков в цветовой гамме от песочного до благородного кофе с капелькой сливок — и эта белая, холеная прядь волос, которую он периодически отбрасывает с глаз.

— Не считаю для себя возможным...
Ну-ну.
Эрик не считает для себя возможным.
Это что-то из Куприна, кажется. А может, из раннего Лескова. Не уверена. Я, наверное, плохой филолог. Не помню всю классику наизусть. Эту фразу, вот именно в таком исполнении, я совсем недавно где-то видела. Возможно, в одной из книг, которые стопочкой лежат на прикроватной тумбочке моего мужа.

Дальше Эрик добавляет длинную фразу по-французски, суть которой состоит в том, что если мне хочется поссориться, то сейчас не самое удачное время, потому что завтра у него серьезный доклад и тяжелая лекция. И акции упали. И вообще.

Я вежливо слушаю. Французский я выучила уже здесь, поняв, что хочу провести обозримое будущее именно в Монреале, и одним английским никак не обойтись. Но родным он для меня так и не стал. Наверное, это связано еще и с тем, что, когда мы ссоримся или просто выясняем отношения, Эрик переходит именно на французский. Что-то такое от собаки Павлова во мне наверняка есть.

Закончив монолог, Эрик резко подскакивает с дивана — он вообще не может долго сидеть на месте, считая, что ученый и так достаточно времени проводит сидя, и в период, свободный от умственной работы, человек должен как можно больше двигаться. В связи с этим Эрик бегает, плавает и скачет на лошади. Эрик вообще идеален. Впрочем, я об этом уже говорила.

Муж подбегает ко мне, как ни в чем не бывало дежурно целует в щеку и, потеряв всякий интерес к дискуссии, быстрым шагом удаляется по направлению к входной двери. В руках у него журнал «Экономист». Сейчас он сядет в саду с бокалом минералки без газа — обязательно с лимоном, который предварительно порежет сам, не забыв положить на блюдечко крошечную вилочку — лимон же нельзя брать пальцами, — и углубится в чтение.

А я, оставшись одна, открываю наконец странное письмо. Почерк ровный, четкий, буквы выведены старательно — так пишут ученики в начальной школе. Еще нет навыка и автоматизма, но есть прилежание и желание. И кляксы тоже есть. И ошибки. Неимоверное количество ошибок. После первых строк закрадывается сомнение в подлинности письма. Может, это чья-то шутка? Но по мере чтения я ловлю себя на том, что начинаю улыбаться и жмуриться, как сытая кошка.

«драствуй Катя
Очен рада была тебя увидет на Тенерриффе. У меня фсе хорошо. Я уже немношко выучыла испанський. Уже могу говорит. Я договорится с другом хозаина (которая говорит по таджыкскы), и тепер он меня учыт разбыраться в машынах. Вечером после работы я занимаюся с ним, разбыраю маторы, миняю масло. Безплатно! Я ему за это дом покрасила и полы постелила. Кагда будет лучши испанський я пойду учытся на афтомеханика.

Денги отцу посылаю фсе время. Сдорово! Я хачу виучит испаньский и английський. И работат афтомехаником. А моя друк, помниш, мечтает стат биологом! Спасибо, что мошно тибе написать. Если смошишь — позвоны. Тел:...

Сафар».

В письмо вложена копеечная открыточка, на которой изображены горы, океан, еще что-то, а на обратной стороне от руки нарисован маленький кораблик и подписано: "Кати от Сафара".
Я все вспомнила. Конечно, Сафар. Таджикский гастарбайтер.

Когда он спросил, можно ли как-нибудь со мной связаться, я написала ему на его же сигаретной пачке огрызком замусоленного карандаша, который он вытащил из кармана шорт, свой канадский адрес и строго-настрого наказала прислать открытку, как только он выучит испанский или в его положении что-то изменится. Посмеялись и разошлись. Я — готовить детям обед, он — дальше грузить свои тачки. Естественно, я и думать не думала, что он что-то напишет.

А он написал.

Я перечитала письмо еще раз. Было в нем что-то удивительно трогательное. Так пишут дети, которых впервые отправили в пионерский лагерь и обещали, что нужно потерпеть совсем чуть-чуть. Две недельки всего — и наступит родительский день. А до этого можешь писать письма хоть каждый день. И вот ребенок, лишенный обычного своего окружения, со скрупулезностью, граничащей с занудством, описывает день за днем свое полувзрослое существование вдали от теплого родительского дома. Встали, поели, пошли гулять. Мы поссорились с Сашкой, но было весело. Потом помирились и пошли дразнить Таньку с Наташкой. Потом обедали и купались на речке. Завтра опять пойдем. Мама, когда приедешь, привези мне рогатку. Вожатые не разрешают, но ты все равно привези!

Письмо Сафара было точно таким же — беглым перечислением наползающих друг на друга событий, которыми просто необходимо поделиться хоть с кем-нибудь. Ведь когда его, Сафара, родительский день — одному Аллаху известно.

— Эрик, ты знаешь, от кого конверт? Ты сейчас очень удивишься.
— М-м-м, — неопределенно протянул муж из сада. «М-м-м» имеет у Эрика тысячи оттенков — от заинтересованного приглашения к дальнейшему разговору до сакраментального «отвали уже, без тебя тошно». Но так как до откровенного хамства Эрик никогда не опускается, то развить тему мне не удается.

Книгу целиком можно купить на "Амазоне" как в бумажном так и в электронном виде
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User (will be screened)
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

am1975: (Default)
am1975

2017

S M T W T F S

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 25th, 2017 09:37 am
Powered by Dreamwidth Studios